Размышления после спектакля «Красавец мужчина» А. Островского в постановке Казачьего театра г. Волгоград
![Театр в Таганроге, где проходил театральный фестиваль](https://chrustaleva.ru/wp-content/uploads/2024/05/img_20230912_175021-1024x768-1.jpg)
Что значит играть Островского и Чехова сегодня? Как сохранить театральную традицию? Чем т. н. классический театр отличается от экспериментального? Что такое актуализация материала и что такое взаимодействие с материалом? Этим вопросам посвящены многие исследования, теоретические и практические. И я не предлагаю никаких готовых рецептов, но хочу высказаться в пользу дифференцированного оценивания театральных работ.
В театре должно быть, может быть, есть многообразие. Оно и представлено на фестивале. Здесь не может быть оценок на одной оси: «выше, ниже» – это все просто разное, на разных ступенях развития, даже внутри одного и того же коллектива.
Какими должны быть критерии оценки и ее единицы, в чем она измеряется? В количестве аплодисментов? Но в зал можно посадить группу поддержки. Или это мнение профессиональных критиков? Возможно, если оно беспристрастно. Но как измерить хороший вкус и как отличить его от вкусовщины, даже профессиональной?
Критерии необходимы, и я считаю, что обсуждать их надо в широком сообществе. Не только профессионалов-практиков (драматургов, постановщиков и др.), а также критиков и теоретиков театра, но и представителей смежных гуманитарных профессий (литературоведов, переводчиков, психологов, социологов, социолингвистов и пр.). Ведь мы хотим не просто симпатий публики, мы не только развлекаем ее. Театр сохраняет за собой особую функцию воздействия, и хорошо, когда это воздействие соответствует, в свою очередь, высокой эстетической и нравственной планке, а не просто моде внутри театрального мира.
Модно взаимодействовать с материалом (а бывает иначе?) – пожалуйста. Модно законсервировать некую исходную форму – и это мы можем! Войдем второй раз в ту же реку! Что ж, почему бы нет? Ведь можно отреставрировать деревянное окно, чтобы оно служило как новое?! Можно. Однако в Венеции я невооруженным глазом видела, проплывая на речном трамвае мимо дворцов на Canal Grande, откровенный новодел – и мне было больно, ведь я люблю не просто аутентичные окна, я люблю подлинник.
Я люблю авторский текст. Но понимаю, что в определенных случаях его необходимо сокращать. Ценю актерскую индивидуальность и, увы, понимаю, что есть границы амплуа, и этот актер не сможет сыграть то, что вижу я. Заменить? Но он может сделать это иначе, и при том интересно. Впишется ли его «саморежиссура» в общую канву? Что можно потерять в случае жесткой постановочной руки или ее отсутствия? А м.б., во всем виноват концепт?
Постановка комедии Александра Островского «Красавец мужчина», представленная на фестивале, стала для меня, как квалифицированного зрителя, большим испытанием.
Определенного рода стилизованность костюмов – их цвет, фактура ткани или крой – подчеркивала вульгарность героев, их дурной вкус – за исключением Лотохина, одетого в нормальный, черного цвета сюртук, и говорящего каким-то другим, человеческим голосом.
Визгливые голосовые модуляции главной героини Зои Окоемовой (под классику) характеризуют этот персонаж как невероятно глупую, наивную и навязчивую особу. Сусанна Сергеевна предстает ее подобием. И Аполлинария Антоновна тоже (хотя она все-таки чуть меньше отличается дурновкусием, оттенок платья точно не так дурен, да и голос более естествен, опытная актриса…). Уже в самом начале спектакля реплики Жоржа и Пьера, их кипельно белый костюм и алые банты, вызывают все тот же вопрос. Зачем? Автор постановки хочет вызвать в зрителе просто неприязнь к этим дамам и господам или исключительную неприязнь?
Вы спросите, почему я не предполагаю замысел гротескного прочтения пьесы? Пусть так, хорошо. Гротеск, конечно, гротеск. Но очень скучный.
Или это комедия без героя? Т.е. здесь нет жертв вероломства, да и героев, пожалуй, тоже. Разве что Лотохин да Сосипатра Семеновна. Да, да, эти двое проявляют заботу об обманутых и сочувствие к ним и плетут в свою очередь интриги, дабы восстановить справедливость. Даже интересно получается, что в пьесе не только одна пара главных героев, но есть и вторая, и эта вторая пара даже выходит на первый план, во всяком случае в отношении симпатий зрителя. Несмотря на чудовищно сверкающий современный пурпур платья Сосипатры.
Ты просто не поняла (! говорю я себе), среди нуворишей встречаются и порядочные женщины, и мужчины. Островский предвосхитил многие из поворотов современных сериалов.
Музыкальные номера, исполненные живым голосом, под гитару кажутся подобранными скорее случайным образом, но исполняются ненавязчиво. Больше разочаровывает то, что никакого особенного перелома в психологии главного героя так и не происходит.
Холодный и бездушный, он и красавцем не кажется. Пусть так. Предположим, постановка решена в стиле новой деловитости. Интересно, интересно. Соединить Островского с Брехтом. Угу. Ломаный купеческий язык (с визгливой ноткой) и щепотка немецкой сухости как постановочный прием!?
Аааа, это вовсе не имелось в виду? Я так и знала. В мерзавце Мэкки-Мэссере присутствует бездонное обаяние, как без него и ради чего? Двуликий Брехт всегда добивался яркого эмоционального эффекта. Здесь же я ничего не почувствовала. Ни сочувствия, ни увлеченности хотя бы одним из персонажей (за исключением заботливого Лотохина и благородно ведущей себя Сосипатры – это не относится к паре главных героев, тем более к заглавному).
Стоп, я не почувствовала, а другие? Хм. Дамам, сидящим по соседству, костюмы тоже не пришлись… Об остальном не решалась спросить. Все-таки мы не знакомы…
Было тягостно. Мне. Грузик архаизированной стилизованности не уравновешивала ни современная декорация в виде нагромождения упаковочных ящиков, ни…?
Согласна, долгожданные реплики про деньги звучат, даже из уст таких персонажей как Лупачев, убедительно. И зритель это оценил. Зритель, он же мечтает услышать со сцены нечто истинное, правдивое, хотя бы со сцены (!) то, о чем он тоскует, чего жаждет услышать в своей жизни. Таганрогский зритель очень благодарный, внимательный и терпеливый. Он вслушивается в текст Островского. Текст ему важен.
И пусть эта постановка – соглашусь, для меня, — не стала новым открытием пьесы, ее триумфом, выбор постановщиков темы очень правильный и полезный. Тема Власти денег нащупана верно. Зритель это оценил и простил противный розовый цвет нарядов и блестящую ткань, и случайные музыкальные номера, и чудовищно стилизованные голоса (кроме Лотохина и Сосипатры) …и отсутствие химии –любовь здесь только на словах – и, увы, какого бы то ни было обаяния красавца мужчины. Пусть, так тоже может быть.
Театр может быть режиссерский, актерский, экспериментальный, традиционный, нафталинный, актуальный, слишком забегающий вперед, молодежный, детский, взрослый, учебный, профессиональный, любительский, может быть студенческий и даже прикладной (например, для изучения иностранного языка или социализации стариков), фольклорный, эстрадный, камерный, академический, ледовый, государственный, негосударственных форм, успешный, некоммерческий, оказывается, есть еще и казачий театр.
А что же автор? Подходит ли Островский им всем? Вспоминается, как после спектакля театра Пины Бауш в Вуппертале я прочла в фойе статью, в которой было написано: «Сегодня Брехт стал наряду с Шекспиром и Чеховым классиком. Он выдержит все». Т.е. любую интерпретацию. И Александр Николаевич Островский тоже выдержит, ведь публика следила за его текстом, его мыслью, несмотря ни на что…
Тогда в 2018 после вручения «Нестроя» я посмела подойти к Петеру Хандке и вызвать его ответную реакцию на вопросы, которые меня волновали.
Я: «Господин Хандке, вы провозгласили новую эру театра!»
– Брови Хандке взмывают вверх.
Я: Эру неперформативного театра!
– Брови Хандке снова взмывают вверх, глаза расширяются.
Я: Но ведь мы с Вами знаем, что по-настоящему хорошее, оно единично.
– Хандке подается всем корпусом вперед и жмет мне руку.
Я не вру. У меня есть журнал с его корявым автографом на немецком и кириллицей и свидетели.
Хочется пожелать фестивалю многия лета, дальнейшего развития, используя свой исключительный фундамент – зрительский интерес, включенность зрителя в жизнь театра, его любовь к фестивалю. А также чтобы оценки спектаклям давал от имени сообщества не один известный критик, но, чтобы мнение публики, квалифицированной и не очень, учитывалось не только количеством аплодисментов и возгласов «браво», а с помощью непрямого опроса, анкетирования (подготовленного специалистами). С помощью которых можно было бы уточнять и развивать эстетические критерии актуального театрального искусства, предвосхитить ожидания публики, воздействовать на формирование вкуса. Ах, да, мы возвращаемся к простому вопросу, что такое хорошо. Вспоминается, что для русского хорошо, для немца смерть. Время выберет то самое единичное хорошее. Вот только у театра, у артиста не так много времени…
Последние несколько лет я разрабатывала, да так и не решилась подать заявку на президентский грант под названием ДРАМА –ТЕАТР – ЗРИТЕЛЬ, несмотря на все богатство идеи.
М.б., потому что я не побывала еще к тому времени в Таганроге, где есть почва для реализации такого проекта?
Это особенный город, в котором сохранилось подлинное, человеческих масштабов. Это особенно ценно, если учесть современные тенденции развития городов, где привилегированные девелоперы застраивают города-памятники, такие, как Петербург, казарменными строениями нечеловеческой этажности. Все ради деньги только ради них, шальных денег.
А здесь, в Таганроге идешь по улицам одноэтажных домов, нетронутых или изредка облицованных современными материалами. Хорошо, что облицованных не так много. Я уже заразила своим восторгом перед городом тех, кому рассказала о том, что вижу в Таганроге, что ощутила здесь.
Благодарю организаторов фестиваля за возможность присутствовать, участвовать, получить эти разнообразные впечатления, понимаю, сколько труда вложено в подготовку фестиваля, вообще, чего стоит сохранение традиций, благодарю за тактичность и сердечность, за любовь к своей чеховской Родине. Как жаль, что не удалось показать здесь нашу постановку по австрийскому Чехову. Это было бы так уместно. Ничего не поделать – сложилось так. Это тоже по-чеховски.
Анна Атарщикова, к.ф.н., режиссер, руководитель музыкально-драматического театра «Артефакт» (Санкт-Петербург)